экзамплиграция

“Солярис”

Состарившийся Бог всемогущий внутри себя, дошедший до ручки в саморазвитии длящемся миллиарды лет. Грань, где человеческий разум превращается в точку на фоне необъятного океана единовременных процессов созидания и разрушения. Мир в котором любая попытка классификации или анализа приводит к рекурсии. 

Нет, это про книгу, а вот про фильм.

“Солярис” представлен разлившейся цистерной кока-колы со встроенным диснейлендом. “Меня много лет готовили НАСА для оценки энергетической и коммерческой ценности Соляриса”, в кадре жирная негритянка. Все скучно, буднично и аккредитовано. Шок, паника, депрессии, маниакальные синдромы, дохождения до точки тут представлены легкой нервозностью, а мертвая жена главного героя — куклой для дрочки. Ощущение как будто смотришь документальный фильм о съезде дантистов в холле Нью Йоркского отеля. Хочется ударить в лицо каждому кто это снимал, Джорджу Клуни в частности.


Выдержал около 30 минут фильма.

Солярис
Solaris
Режиссер: Стивен Содерберг
В ролях: Джордж Клуни, Джереми Дэвис, Наташа МакЭлхон, Виола Дэвис, Ульрих Тукур, Морган Раслер, Джон Чо
США, 2002, 99 мин. 

Новая книга Анона Безизвестного, автора бестселлера “Ахуеть я думал, что ты баба!” — “Вконтакте на тебя всем чхать”.
“Вконтакте на тебя всем чхать” поможет вам добиться истинного успеха и утвердиться как личность. “Вконтакте на тебя всем чхать” расставляет правильные акценты в системе ценностей и позволяет осознать ничтожность таких вещей как семья, работа, близкие люди, а тем паче сколь грошово сублимиривание на текстовых ресурсах.
“Вконтакте на тебя всем чхать” станет прекрасным подарком ребенку, чтобы изначально вложить в него правильные цели, к которым тот должен стремиться.

Самый сладкий, самый короткий… (с) Флёр.

Fuck small (c) Volkswagen

А мне нравится, что у меня член маленький — можно носить трусики поменьше. (с) Рок волна.

Nice Small Thin (c) ErichKrause

Мир устал от гиперболизации сексуального. Поколение нулевых выбирает маленькие вторичные и первичные половые признаки. Жесткий секс с апеллированием огромными хуями и утрированными молочными железами — верх гротеска, жалкий моветон. Такое уже было, скажете вы, и будете правы. Древний Рим Европу времен Классицизма уже захлестывала гонка за наслаждениями: оргии, содомия и гомория. Мужчины, женщины, дети, домашние животные — никто не оставался в стороне. Но человечество неспособно долго отдаваться всепоглощающему разврату — неминуемо наступает фаза, если не радикального пуританства, то по крайней мере эстетизирования сексуального акта и в нем участвующих. Так например обладателей ярко выраженных половых признаков начинают относить к деградантам и краснорылым, в то время как обладатели тонких черт лица, маленькой груди/члена наоборот возносят к аристократии.
Так и сейчас после бума сексуальной революции наступает нежный бриз, если не абсолютный штиль уставшей сексуальности.

У нас в гостях патриарх Кирилл.
я:Здравствуйте, патриарх.
Кирилл:Здравствуй, инок.
я: Не думаю, что удивлю вас, сказав что русский народ мучается неоднозначными вопросами, ответы на которые не может найти самостоятельно, но и к духовнику идти не решается.
Кирилл:Русский народ поделом мучается, а что российский?
я: А российский, политически и религиозно корректный народ интересуется, как вы относитесь к изнасилованию в туалете для учителей?
Кирилл: Не удобно, к тому же ряса вечно в сортир окунается. Спешу заметить, что преподавательский состав школ плохо молиться, а потому не способно смирено угождать священнослужителям и более того смеет заражать их трипаком.
я:Вы подхватили трипак?
Кирилл: С божьей помощью..

—Сэр, разрешите доложить.
—Нет, не разрешаю. Мне не хочется.
—Но, сэр делаю чрезвычайной важности, сэр. Ну разрешите, сэр.
—Никак не разрешаю. Отставить, лейтенант. Вольно, лейтенант. Садитесь за стол, сейчас моя доча подаст чаю и мягких теплых булочек с маком. Будем чаи гонять, лейтенант.
—Но сэр, я обязан сообщить вам…
—Отставить, лейтенант. Как вам булочки? Мягкие ли, теплые ли, достаточно ли мака, лейтенант?
—Так точно, сэр. А теперь разрешите…
—Никак не разрешаю, лейтенант. Доча вам как моя?
—Хороша, сэр. Можно..
—Можно. Вам можно, всего за 10 долларов в час.
—Что вы, сэр. Я не о том…
—Никаких не о том, лейтенант. Выкладывайте деньги и идите ебстись.
—Но..
—Это приказ.

—Разрешите, сэр?
—Вам мало было чаю или плюшек, или, быть может, дочь моя вам не по нраву?
—Никак нет, сэр. Все на высшем уровне…
—Не на высшем. У нас еще третий этаж есть, а вы на втором ебстись изволили.
—Сэр. Доклад, сэр. Разрешите доложить?
—До чего вы противный человек, лейтенант. Докладывайте, лейтенант.
—Война сэр.
—Что ж ты раньше молчал, сукин ты сын?
—Но, сэр.
—Я дам тебе “но сэр” я всем вам дам, ишь что удумали! Я тут сижу и в ус не дую, а у них значит война! На баррикады небось лезут!
—Никак нет, на чистые пруды, сэр.

Тем временем смеркалось.

На дворе стоял вторник и не двигался, промокая под проливным июльским ливнем. Этот ливень был как нельзя кстати. Несколько последних недель стояла аномальная жара, так что личинки комаров превращались в сушенную шелуху на почти испарившейся глади мелкого местного озера. Теперь жара спала. Спала под тем же проливным дождем и отдыхала, у неё болели ноги. Я смотрел на неё из окна бара. Смотрел как капли стекают с ее тощей груди, потом мне надоело и я понес окно дальше. Смеркалось. 

Явление Христа народу.

В роли Христа – Сергей Христосович, с ударением на первую «о». Человек высокого роста, три дня не бритый, лицо выразительное.

Агасфер – библейский персонаж, которого Иисус проклял на вечную жизнь, дожидаться его возвращения. Классический еврей, одет дорого, на пальцах кольца.

 

Явление первое.

Рождественский вечер. Маленькое придорожное кафе, где останавливаются в основном проезжающие дальнобойщики. Людей почти нет. Накурено. За окном бушует метель. Входит Серей Христосович, подсаживается к сидящему дальнобойщику.

Сергей Христосович – Вы, не против, что я к вам присел?

Дальнобойщик – Бог с вами, сидите конечно, такая ночь.

Сергей Христосович – Да, действительно, со мной. Меня Сергеем Христосовичем звать.

Дальнобойщик – Меня Александром. А имя, у вас какое, вы часом не еврей?

Сергей Христосович – Еврей, по матушке. А вы имеете что-то?

Дальнобойщик – Боже упаси, себе дороже. А вы, вот, за кого голосовать будете?

Сергей Христосович – Ни за кого не буду – у меня паспорта нету.

Дальнобойщик – Значит, и вас нету.

Сергей Христосович – Мне часто это говорят.

Входит Агасфер.

Агасфер (с порога на все кафе) – Батюшки Боже, какие люди, да без конвоя! Ися, ты бы хоть позвонил, сказал что явишься – я бы встретил.

Сергей Христосович – Будет тебе, а ты, я смотрю, совсем не изменился, все так же резок в выражениях. Неужели последний век тебя ничему не научил?

Агасфер (садясь) – Научил. Научил тому, что всегда надо правильно выбирать точку обзора, но не будем ворошить, то давно наскучило. Оставил младшему колену своему, на забаву. А мне скучно (закуривает).

Дальнобойщик – Угостите сигареткой. Спасибо. Я вот все бросить хочу, да не выходит никак. Боюсь подохнуть раньше срока, но без них – готов удавиться уже сегодня.

Агасфер – Мне бы ваши проблемы, я вот думал на Минздрав в суд подавать – за лжерекламу.

Дальнобойщик – Прошу меня извинить, но, позвольте поинтересоваться, а вы за кого голосовать будете?

Агасфер – А я уже проголосовал. Еще лет двадцать назад, пока перетасовок не предвидится.

Сергей Христосович – Выпить надо бы.

Входит дохлый осел. Иисус садится на него и уезжает прочь.

 

Двое.

Их было двое. Только он и она. Он сбежал из детского дома и никогда не знал своих родителей. Она лучше бы их не знала, лучше бы не видела, как ритмично их головы вбивали в асфальт. Они нашли друг друга на обочине чужого мира. Мира, который наполняли странные существа. Одни были похожи на огромных лоснящихся морских львов, что они видели на развороте ноябрьского National Geographic. Другие напоминали деревья с ломкими ветвями из полиэтилена. Там были и подобные им, но совершено другие. Их лица светились угрозой. Их редкие зубы за дутыми губами отрицали родство. Хотя были и те, что звали к себе. Они шелестели пакетами, тыкали в лицо бумажными палками. Их грязные ключицы рвали глаза.

Она проснулась от голоса его башмаков. С трудом разлепила глаза и приподнялась на локте. Солнце светило сквозь дыру в потолке. Они уже неделю ночевали в этом большом красном здании обнесенным забором.  Рядом ютились жилища тех, других. Дорога из грязи и пыли каждый день терпела топтание подобных им. Они уходили в серый дом, откуда доносились визгливые крики и странный звон. Она почистила зубы пальцем и попыталась отыскать взглядом Сашу.

—Ну что, пошли? — сказал Саша, выглянув из-за угла.

Она лишь дернула головой и поднялась. Чуть согнувшись, они спустились на первый этаж. Вера пнула пустую бутылку. Саша приложил палец к губам и выпучил глаза.

— Снежный человек близко.

— Дерьмо.

Она знала — снежный человек никогда не приводит к добру. Это из-за него она теперь чужая. Она ущипнула себя за слабость и согнулась сильнее.

Они встали в дверном проеме, не решаясь на следующий шаг. Саша щурился, стараясь увидеть дребезжание воздуха. Дребезжание на грани видимого. Но в воздухе были лишь провода и голуби. Голуби — это хороший знак. Они тоже бояться снежного человека. Сашка взял её за руку и уже с поднятой головой, и прямой от напряжения спиной, повел к воротам. Они пролезли между коваными узорами. Посмотрели по сторонам — лишь одинокое существо из жженого полиэтилена шло, опираясь на трость. Саша отпустил руку.

—Эй, — крикнуло существо,— Вы это чего удумали? Школу прогуливаете, хулиганье?

Они побежали. Они знали, чем это могло обернуться. Но они не хотят больше. Подземелье их не получит. А ведь голуби сидели. Голуби их обманули — специально заманили. Дыхание сбивалось, ноги жгло.  В башмаки залетело несколько камешков, и каждый шаг был уколом. Зато существо позади. Теперь они в безопасности. Они прижались к стволу дерева и смотрели, как подобные им бегают по кругу. За ними никто не гнался, лишь одинокий тюлень выкрикивал что-то, но стоял на месте. Зачем они бегут? Их не тронет снежный человек. Сашка харкнул липкой и серой слюной. Та вылетела не до конца. Осталась болтаться на тонкой нити, на его нижней губе. Он срезал её пальцем и сказал, что надо попить.

Они шли, озираясь, скрытые от мира плащом-невидимкой под сводом, из перьев пролетающих птиц. Они не смотрели на небо, боясь встретиться взглядом. Плутая улочками меж частных домов, они нашли колонку, выкрашенную синей краской, что давно облупилась. Он нажал на рычаг, позволяя Вере умыться и утолить жажду и голод. Сухой голод причинял боль, а так ничего. Так можно прожить, пока не найдут съестного.

Пакет цвета грязных ногтей  они подобрали в канаве. Они собирали в него «стеклотару». «Стеклотара» — это то, что позволяло им жить. Им хватало на чипсы и сухую лапшу. Они знали все колонки этого города. Они шли по протоптанным тропам, обходными путями, стараясь не выходить из тени. Они знали все норы. Мир для них состоял из лазов и туннелей. Главное не ошибиться туннелем. Пока они не залезли в чужой — они в безопасности. Лишь бы снежный человек не увидел, не схватил своими огромными лапами, не раздавил их тельца.

Культурные ценности коту под хвост. Или примитивизм как залог утопии.

Англосификация русского языка. Очень много разговоров и довольно давно ведется на эту тему. Говорят, что это деградация, что язык мельчает, а за ним мельчает и великое русское сознание, ведь тот язык на котором мы говорим формирует наш мыслительный процесс, а следовательно определяет нашу жизнь, наши действия и конечный продукт — культуру. Ругают это явление в первую очередь ярые русофилы, на каждом шагу трубящие об особом пути русского народа.

Я не отрицаю русский особый путь, скорее наоборот, но тут речь идет не о путях, а о целе. О целе, к которой должны привести нас все эти изменения в сознании. Я имею ввиду идеи глобализации Андреева и Рериха.

Если мы вернемся на 2000 лет назад и рассмотрим причины, которые поспособствовали столь легкому и быстрому распространению Христианства, то мы заметим, что в те времена Римская Империя обладало громадной территорией и хорошей коммуникацией, но при этом целым рядом экономических, политических и идеологических проблем, то есть любое знание брошенное в эту почву могло иметь колосальный резонанс, что и произошло.

Англосификация русского языка подчинена той же идее. Создание единого коммуникативного пространства на всей планете, которая могла бы привезти к объединению человечества под стягами культуры (по Рериху) или любви и богославления (по Андрееву), это пожалуй та цель, которая оправдывает сомнительное мельчание русского языка.

На протяжении многих веков на Руси действительно владели языком лишь интеллигенция. 90 процентов населения оставалось неграмотной и разговаривали на местных просторечиях, а сейчас вдруг в этом видят опасность. Русские испокон веков не владели великим и могучим. Он существовал лишь на бумагах.

В большинстве профессий необходима простота языковой системы. Согласно языку выстраивается способ мышления. Чем проще мышление тем быстрее в нем протекают процессы, тем быстрее выполняются действия. При всеобщей глобализации вся планета будет представлять из себя единый механизм, для хорошей работы которого необходима просто отдельных элементов и скорость их коммуникации.

Интернет и телевидение являются стерильной информационной средой, в которой возможна отладка всех языковых форм. Английский язык претендует на звание архиязыка. Он распространен почти повсеместно, он прост и лаконичен. Необходимо создание нескольких паралельных универсальных языковых систем, не лингвистических, но визуальных и идеологических. В данной роли уже выступают условные обозначения, которые мы видим на дорогах, в аэропортах и прочих местах, где необходимо быстрое сообщение большому кол-ву людей элементарных инструкций поведения. Идеологическими же знаками я считаю недавно начатые вводится мемы и старые добрые смайлы. Это Визуальные обозначения, которые способны передавать эмоциональный посыл человеку, вне зависимости от его культурных корней и менталитета.

Уже на данном этапе почти повсеместно в фирмах действует единая система рабочих  отношений. Единая форма общения и субардинаци, а так же поощрения и стимулирования. Человечество шаг за шагом превращается в один огромный муравейник. Это позволит в итоге быстро и качественно контролировать и править  процессы на всех уровнях. Это позволит успешно контролировать курс.

Необходимость этого я вижу во втором законе аэродинамики: «Любая система стремится к хаосу, для удержания системы в стабильном состоянии необходима энергия. Чем сложнее система тем больше энергии необходимо для предотвращения саморазрушения». Это вольная трактовка.

Человечеству нужно стать проще. Человечеству необходимо объеденится для решения глобальных проблем. Для того чтобы грамотно распределять ресурсы, которые распределены неравномерно и грамотно распределять материальные блага. Для объединения необходимо единое информационное поле.

Да, помимо этого есть колосальное количество других проблем, экономических, политических, социальных. Мы вступаем в третье тысячелетие, но все еще страдаем от неравноправия, тотальной неграмотности, преступности, плохой коммуникации в вертикалях власти, коррупции, бюрократии и много другого. Можно взять в пример Евросоюз. Европаа пыталась объеденится с начала 19-го века. Сначала её объединил Бонапарт, потом Гитлер.   Теперь она страдает из-за того, что единую валюту и единое экономическое поле не все страны участницы способны потянуть.

Хотя я не об этом. Я просто хочу донести некоторые мысли в защиту упрощения языковых средств на территории России. Я считаю, что несмотря на то, что сейчас это выглядит крайне пугающе, возможно в итоге оно выгодно скажется на глобальной арене. Поэтому сейчас я даже сетую на то что восемьдесят процентов населения России не знает ни одного иностранного языка. Русофилы слишком много смотрят назад и слишком мало по сторонам и вперед.

Ссобаки

Помню, когда я был совсем мал, лет трех-четырех от роду,  у нас была собака, доберман красавец. Я помню, как мы с ним играли в квартире: я убегал, а он пытался меня догнать, и в этой игре явственно чувствовалось его желание окончить гонку, чем-нибудь более существенным, чем просто прижать меня к ковру и порычать в лицо.  А как мы с ним гуляли. Я выпрашивал у матери поводок и как только тот оказывался в моим ручонкам собака включала третью и мои колени вскоре узнавали прелести дрифта. Я не помнил обид. Из раза в раз я шел на мировую, из раза в раз он был на грани срыва. Он рычал, огрызался, давил морально. В итоге его отдали.

Мама рассказывала, как отводила меня к бабушке погостить, по улице среди частных домов с небольшими участками огородами.  Собачий лай, словно фанфары вился в небо, знаменуя наше шествие, заборы кренились под натиском лап и клыков. Возвращалась она, одна по совершено пустой и тихой улочке освещенной желтым степным солнцем с рефлексами от древесной листвы.

Лет в шесть я поехал к бабушке под Саратов на лето. Там я был предоставлен сам себе. У соседей, к которым я порою заглядывал, был сенбернар, здоровый двухлетний шмат кожаных складок, мышц и слюней. Я его очень любил. Гораздо больше его хозяев, коих и не помню. Каждый день около двух часов я брал кусок цепи, которая связывала его к забору и мы шли гулять. Я не помню подробностей наших прогулок. Помню лишь, чем они кончились. Я лежу на земле, мои руки вцепились в складки его кожи то ли щеки, то ли шею. Его пасть в двадцати сантиметрах от моего лица, свисающие слюни, лезущие из орбит глаза. Паника, страх, слезы. Приятель отвлек его, я вскочил и побежал огородами.  На этом наши прогулки кончились. Пришлось довольствоваться верховой ездой на коровах.

Еще вспомнился случай, который не особо относится к теме повествования, но связан с собаками. В начале этой весны, я спешил на последнюю электричку из Королева, которая уже стояла на пироне, а я обнюханный под завязку вступал лишь на первую ступень спускающейся лестницы. Мне навстречу поднимается стая собак. Мой шаг наэлектризован, но уверен. В голове вакуум. Стая идет прям на меня  и вот первые головы с обоих сторон уже поравнялись с моими бедрами. Я на секунду оказался идущим против потока из собачьих тел и как только последний хвост миновал — захлопнулись двери электрички, которую в Москве называют «собакой». Я спустился с лестницы, посмотрел в ночное небо и закурил.